以赛亚书第 56 章

Сохраняйте суть и делайте правду; Термины "суд и правда" (סקשמ и הרדצ), на языке Библии, имеют техническое значение - выражают собой сущность теократического идеала. Творить "суд и правду" - значит в точности исполнять Богодарованный закон, который, как откровение благой и несовершенной воли Божией, есть сама абсолютная "правда". Поэтому и исполнение такого закона, по нелицеприятному "суду" Господа, дает "оправдание" человеку. Отсюда - "суд" Всевышнего и "правда" Всевышнего рассматриваются, как понятия синонимичные. Но так, как вынести на своих плечах все иго закона было непосильной задачей для ветхозаветного человечества (Рим 3:19), то и оправдания через этот закон фактически никем не достигалось. Лишь в лице Мессии ветхозаветный закон нашел свое идеальное воплощение (Мф 3:15 и 5:17). Вот почему "явление Мессии" обыкновенно называется также и "откровением правды Божией".

Блажен муж… который хранит субботу от осквернения… Мысль очень близкая к известным словам Псалмопевца: "Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых… но в законе Господа воля его" (Пс 1:1-2). Почему здесь из всего ветхозаветного ритуала особенно подчеркнуто лишь одно хранение субботы? Исторически - это можно объяснить тем, что здесь мысль пророка переносится в ту послепленную эпоху, когда многие другие ритуальные действия по необходимости были прекращены (за отсутствием святилища и храма); а по существу дела, должно заметить, что "суббота", вообще, является важнейшим и древнейшим теократическим установлением, ведущим свое начало еще со времени мироздания и первого райского завета, почему она и служит у многих пророков предпочтительным знамением завета Господа с Израилем (Иер 17:19; Иез 20:12; 22:8, 26). Нельзя не обратить должного внимания и на самый характер празднования субботы, как он отпечатлелся у пророка Исаии.

Хранит субботу от осквернения - это значит, как видно из последующего контекста - "сберегать свою руку, чтобы не сделать никакого зла". Следовательно, "субботний покой", по мысли пророка Исаии, носит не столько физический, сколько этический характер. Последнее станет еще очевиднее и яснее, если мы сопоставим это место с другим параллельным местом из того же пророка, где он в самых определенных выражениях раскрывает морально характер поста (58:3-6).

Доступ в ветхозаветную церковь был закрыт для лиц, не принадлежащих к еврейской нации, или даже только имевшим физическое уродство, лишавшее их возможности иметь потомство (евнухам или скопцам Втор 23:1). Для входа в обновленную Мессией церковь все эти препятствия утратили свою силу: и сын иноплеменника (прозелит) и евнух могут, наравне со всеми, быть полноправными членами этой церкви, если только они удовлетворяют основному внутреннему условию - "крепко держатся завета Божия", т. е. закона Моисеева, как его внешнего символического выражения.

Тем дам Я в доме Моем… место и имя лучшее, нежели сыновьям и дочерям… Идею бессмертия в потомстве евреи понимали слишком чувственно и прямо, лишь в смысле физического продолжения рода. Пророк исправляет этот ложный взгляд: он говорит о нравственной самоценности каждой личности, определяемой ее личными достоинствами и заслугами; вот почему нередко, что человек, лишенный даже самой надежды на потомство, может быть гораздо именитее и славнее другого, нравственно негодного человека, хотя бы этот последний и имел многочисленное потомство.

Я приведу на святую гору Мою… дом Мой назовется домом молитвы для всех народов. Упоминание здесь о "горе святой" естественно ведет нашу мысль к раннейшей специальной речи того же пророка об этой святой горе, под которой он, вообще, разумеет судьбы новозаветной, Христовой церкви (2 гл.). Под "домом молитвы", о котором здесь неоднократно говорится, хотя многие и склонны разуметь ветхозаветный иерусалимский храм, но это едва ли справедливо, особенно, ввиду ясных слон Господа, что "наступает время, когда и не в Иерусалиме будут поклоняться Отцу в Духе и истине" (Ин 4:21, 23-24).

"Поэтому пророчество Исаии, как справедливо говорит Властов, должно было иметь обширнейшее значение и обнимать собою весь мир христианский, т. е. Церковь Христову, как вечный храм вечному Богу, в котором каждая душа христианская, поклоняющаяся Господу Богу "в духе и истине", будет услышана милосердным Отцом" (Властов, Священ. Летоп. V гл. 332 с.).

Снова, для ее большего усиления, повторяется та же самая мысль -о всеобщем призвании всех народов в церковь Христову: в нее войдут и все желающие того израильтяне, как бы ни были они далеко рассеяны, и все языческие народы, как бы не казались они, с ветхозаветной точки зрения, дики и грубы, наподобие полевых и лесных зверей. Все эти мысли и даже самые образы прекрасно знакомы нам и по многим другим местам кн. пророка Исаии. Так о собрании рассеянного Израиля и его провиденциальном назначении в 11 гл., между прочим, говорится: "и будет в тот день: к корню Иессеееу, который станет, как знамя для народов, обратятся язычники… и поднимет знамя язычникам и соберет изгнанников Израиля, и рассеянных Иудеев созовет от четырех ветров" (11:10 и 12; ср. 27:12; 43:5-6 и др.). Сравнение же языческих народов, пребывавших в религиозном неведении и материальном огрубении, с дикими зверями, дано, напр., в 43:20: "Полевые звери прославят Меня, шакалы и страусы, потому что Я в пустынях дам воду, реки в сухой степи". Здесь, общеизвестные образы "пустыни жаждущей" и благодатной ее оросившей "воды", не оставляют сомнения и относительно надлежащего понимания обитателей этой пустыни, т. е. языческих народов.

Конец 56-й главы является не столько ее заключением, сколько вступлением к следующей, пророческо-обличительной речи (57-59 гл.). Связь этих двух стихов с предыдущими, очевидно, покоится на антитезе: если лучший корень Израиля, чрез прививку к нему дикой маслины язычества, даст сильные и богатые побеги в новозаветной церкви, то большинство сынов Израиля, во главе с его слепыми вождями, останется за порогом этой церкви. И главную ответственность за такую печальную судьбу духовно омраченного Израиля должны нести, конечно, его духовные вожди, на которых прежде всего и обрушивается пророк со всей силой своего святого негодования, бичуя их в самых ярких образах, небезызвестных нам и по многим др. местам его книги (1 гл. 21-23; 5:8, 13, 18-23; 9:14-16; 10:1-2; 30:9-18; 52:5 и др.). Здесь в особенности сильны образы "стража", который сам ничего не видит, так как любит спать и дремать, и сторожевого "пса", который нем, т. е. не может лаять. Это - пастыри бессмысленные - так как они преследуют лишь свое личное удовольствие и корысть, а не охрану общественных интересов, тем более - не заботу об общем благе вверенного им народа.